МРАЧНЫЙ ВЕСТНИК. Сбежавший на Запад сотрудник резидентуры КГБ задолбал новых шефов манией преследования

шпион

22 сентября 1961 года у дверей жилища Фрэнка Фриберга, резидента ЦРУ в Хельсинки, появился без предварительного уведомления подполковник Анатолий Михайлович Голицын. Он под фамилией «Климов» работал в резидентуре КГБ по контрразведывательной линии. Его не без приключений (он был на короткое время вызван в Москву, а потом вернулся под другим именем) перебросили во Франкфурт, а затем в Соединенные Штаты.

Американцы приобрели весьма занимательный, неспокойный и в конечном итоге самый вредоносный для них подарок из когда-либо переходивших из рук в руки в шпионской игре Восток – Запад.

В отличие от других своих коллег, просивших убежища на той стороне Атлантики, Голицын не давал показаний перед Конгрессом и не давал интервью до выхода в свет своей книги «Новая ложь вместо старой». Она была опубликована в 1984 году, спустя 23 года после его побега. К навязчивой идее этой книги – то, что Западе считалось значимой победой, на самом деле гигантский дезинформационный трюк КГБ, – мы вернемся позже.

Здесь надо лишь заметить, что в этом произведение нет никакой информации о жизни, личности и карьере автора. Не написано о нем и биографических сведений. Представить его как человека мы можем на основании сказанного им своим западным следователям, их мнения о нем и мнений о нем его бывших коллег, также сбежавших на Запад.

Ему было 35 лет на момент бегства – шага, который, по его словам, он вынашивал по мере разочарования коррупцией и несовершенством советской системы. Собственно, это аргумент всех перебежчиков, но в случае с Голицыным к этому аргументу следует отнестись с бо́льшим вниманием. Основной правдой в деле Голицына является тот факт, что к 1961 году он, как и Пеньковский, понял, что его карьера испорчена, но в отличие от Пеньковского, который никогда не забивал голову теорией разведывательной деятельности, Голицын неустанно тянуло к вопросам реформирования и реорганизации службы. Потерпев неудачу со своими идеями в Советском Союзе, самые амбициозные он взял с собой на Запад и там после медленного старта начал постепенно прогрессировать.

Стать чекистом было его детской мечтой. В 1944 году его, 18-летнего солдата, переводят из армии в школу контрразведки. После года учебы он три года работает по контрразведывательному обеспечению поездок советских граждан за рубеж, потом снова два года учится и попадает уже в Первое главное управление, в англо-американский отдел.

С 1953 по 1955 год он находится в своей первой зарубежной командировке – в Вене, работая по советским эмигрантам в Австрии, потом по британцам. Затем снова учеба, на сей раз в Высшей школе КГБ, и после кратковременной работы в Центре по США и НАТО он едет в Хельсинки.

Но размеренная карьера не устраивала Голицына, в голове которого после разных курсов появились идеи о переустройстве мира, прежде всего того, что находится непосредственно вокруг него.

Много лет спустя о Голицыне так говорил Петр Дерябин, бежавший на Запад в 1954 году (см. главу 6): «Впервые я встретил Голицына в Москве в 1962 году, когда он работал в американском отделе, потом был с ним в Вене, где мы оба работали в резидентуре. Он был замкнутым и не привлекал к себе людей. Я был одним из его друзей, мне удалось снять номер в “Гранд-отеле” для него и его жены, на которой он женился перед самой командировкой.

Что меня больше всего удивляло в Голицыне – так это то, что он казался вечным студентом, а не практическим оперативным работником, которым он, вообще-то, являлся по положению. Он любил приврать и придумывал истории, которые делали его важным в глазах других. Он, например, рассказывал о себе, что в 1951 году был со Сталиным в Сочи. Но этого не могло быть, потому что Сталин не ездил туда в том году! Он вечно был полон планов, планов переделки всего и вся».

Своим следователям он поведал, что, мол, свой проект реорганизации Первого главного управления, разработанный вместе с другим коллегой, майором Кащеевым, он передал в Политбюро, и его там одобрили, но никаких реорганизаций не произошло. Позже он добавил, что сам Сталин одобрил их проект.

И вот этот неудержимый теоретик прибыл в 1960 году в Хельсинки и там начал пытаться улучшать дела.

Скоро у него возник конфликт с резидентом, полковником Женниковым, по поводу того, как должна работать резидентура.  И в 1961 году он сделал ту же глупость, как и Пеньковский за пять лет до него – написал жалобу в Москву по поводу поведения своего шефа.

Хотя он направил жалобу по каналам своей службы, результат, по крайней мере, для перспектив его карьеры, получился такой же. Ему посоветовали заниматься своим делом, и с этих пор Голицын, не ладивший с коллегами, был взят на заметку Центром как возмутитель спокойствия. В такой ситуации могла бы помочь рука наверху, но такой у Голицына не было. Неудивительно, что он стал искать выход своим амбициям на Западе.

Семья его не удерживала: коллеги заметили, что ещё в Вене в самом начале семейной жизни дела в семье у него шли негладко. Он имел представление о западном образе жизни, читал американские газеты и книги, так что был знаком с американским менталитетом. Неприятие коммунизма было в нем в определенной степени. Но подтолкнуло его к побегу желание учинить скандал и повлиять таким образом на образ мыслей в правительствах. Так что побег был скорее импульсом эксгибиционизма, чем проявлением идеологии.

Надо различать содержание принесенного им багажа. С одной стороны, это информация офицера разведки, а с другой – его космические идеи о переустройстве послевоенного мира, которые были изложены в его одной-единственной публикации. То, что он рассказал о своем пребывании в Финляндии, на своем последнем посту, было разочаровывающе ничтожно. Он указал лишь советского агента в представительстве Британского совета в Хельсинки, женщину по имени Эльза Май Эванс. Это было важно, но незначительно.

Но Голицын пошел дальше. Он стал называть высокопоставленных финнов советскими «агентами влияния». Пожалуй, за единственным исключением – и это было не секретом для Запада – его список оказался весьма сомнительным. Он, например, включал в себя самого главу финского государства президента Кекконена. Тогда считалась, что Кекконен был хорошим финном и использовал русских больше, чем они использовали его в своих целях. В глазах же КГБ он был одним из важнейших контактов.

На натовском фронте Голицын дал несомненно важные зацепки. В Москве перед поездкой в Хельсинки он занимался обработкой информации, и, хотя он не знал имен агентов, он знал сами материалы и откуда они шли. Так вышли на одного из главных советских агентов в штаб-квартире НАТО – Жоржа Пака, заместителя начальника французского отдела управления прессы и информации.

За Паком в Париже была установлена слежка, и выяснилось, что он регулярно встречается с Владимиром Хреновым, сотрудником советской разведки, замаскированным, как и десятки его коллег, под сотрудника ЮНЕСКО. 10 августа 1962 года Пак был арестован (с документами в портфеле) и признался, что работал на КГБ с начала 50-х годов. Среди важнейших документов, которые он передал, был оперативный план англо-французского нападения на Суэц в 1956 году и натовский план отражения молниеносной атаки Советского Союза на Западную Европу.

Сведения Голицына помогли позже разоблачить работавшего в НАТО канадского профессора Хью Хэмблтона, который тоже начал работать на Советский Союз в начале 50-х годов, но того поймали только в 1979 году. Канадские власти решили не подвергать его суду за сотрудничество с ними на том основании, что он выдавал не канадские, а натовские секреты.

Но он имел глупость выехать в июне 1982 года в Британию, где его арестовали и отдали под суд за нарушение британского закона об охране государственных секретов (родился он в Оттаве, но его отец был британским подданным, и потому Хэмблтон имел двойное гражданство и двойную ответственность перед законом). 6 декабря того же года этот самый дружелюбный и эксцентричный шпион, которому тогда было 60 лет, начал отбывать 10-летнее заключение.

Вне сферы НАТО его сведения были несущественными. Главная трудность состояла в том, что, как обнаружили люди, допрашивавшие его, он более десяти лет упорно отказывался говорить по-русски. Его паранойя, что КГБ внедрилось во все звенья западных разведок, была настолько ярко выраженной, что он подозревал сотрудников ЦРУ или Ми6, говоривших по-русски, в том, что они работают на КГБ.

Так что он говорил на ломаном английском, который знал со школы, и это вело к взаимному непониманию и трате времени. Он часто использовал неправильные английские слова, потому что его словарь был ограниченным или потому что думал на русском языке. В общем, его следователям приходилось многократно прокручивать пленки с записями, чтобы понять, что он хотел сказать. Другим препятствием было его высокое самомнение плюс туманность его сообщений. Он не принес с собой ни одного документа, и этот факт, а также неточность показаний никак не согласовывались с его утверждениями, что он готовился к побегу с 1956 года.

Голицын оказал некоторую помощь в поисках Филби. Он никогда не слышал этой фамилии, но слышал от своего знакомого Кащеева слово «пятерка». Кащеев был в лондонской резидентуре в 1953–54 годах, но его отправили домой, после того как британская полиция поймала его пьяным за рулем. О Бёрджесе и Маклине знали уже давно – это составляло два. Джона Кернкросса уволили из Уайтхолла и позволили уехать в Рим в Организацию ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства. Это три.

Голицын смог только сказать, что один работает на высокой должности в британской разведке – почти то, что говорил несчастный Волков почти двадцать лет до него. Блант, который подходил под это описание, по крайней мере в прошлом, был раскрыт через другие возможности в 1964 году. Филби разоблачил себя своим отлетом в Москву в январе 1963 года. И все-таки слова Голицына о «пятерке» помогли усилить подозрения в отношении Филби в 1962 году.

Здесь стоит заметить об одной странности Голицына. Когда он заикнулся в разговоре с сотрудниками ЦРУ о существовании советского агента в британской разведке, его спросили, можно ли это передать британцам. Он ответил: «Да, но на высоком уровне. В нижних я не уверен». Так он рассуждал в 1962 году. Потом он стал петь иначе.

Наводки Голицына помогли раскрыть советское проникновение в адмиралтейство. По его словам, в эту святая святых Уайтхолла было внедрено два советских агента. Один, сравнительно молодой, был завербован в Москве в 1956 году, когда работал в военно-морском атташате, а теперь служит в Лондоне. Появился список из четырех человек, и один из них, Джон Вассал, и оказался тем самым офицером. Но Голицын настаивал, что, судя по характеру поступавшей информации, должен был существовать более старший офицер. Однако поиски и расследования больше ни к чему не привели.

В марте 1963 Голицын, который проявлял всё большее недовольство условиями пребывания в Соединенных Штатах, прибыл в Лондон, где его должны были допросить сотрудники Ми 5. Он приехал и разворошил мир высокой политики и разведки. Незадолго до этого умер лидер лейбористов и, следовательно, кандидат в будущие премьер-министры Хью Гейтскелл, – умер от редкой в умеренном климате красной волчанки.

Этот факт показался Голицыну примечательным, потому что он вспомнил, как один его знакомый в Москве говорил насчет готовящегося устранения «западного лидера». И Голицын решил, что речь шла о Гейтскелле. А тот за полтора месяца до смерти посетил советское посольство по поводу визы: он собирался посетить Москву по приглашению Хрущева. В консульском отделе он даже выпил чашку кофе. Голицын сложил один и один и получил пять: Гейтскелла убили русские, чтобы расчистить дорогу Гарольду Вильсону.

Но медицинские аргументы говорили, что, независимо от той чашки кофе, для развития такой болезни надо было периодически давать человеку новые дозы, чтобы добиться летального исхода. Но Гейтскелл находился под пристальным вниманием британских медиков.

В мире шла разрядка, департамент «мокрых дел» в КГБ приходил в упадок, и убийство Гейтскелла противоречило обеим этим тенденциям. К тому же в 1962 году, когда якобы была совершена эта акция, преемником Гейтскелла считался скорее Джордж Браун, а не Гарольд Вильсон, и замена Гейтскелла на ярого антикоммуниста Брауна отнюдь не могла входить в планы Кремля. Следует при этом заметить, что ни один из последующих советских перебежчиков из мира политики или разведки не принимал всерьез версию убийства Гейтскелла.

К числу дичайших преувеличений относятся утверждения, будто Голицын дал британцам «две тысячи наводок» на советских агентов в Британии. Они ограничивались десятками, и ему не повезло, что Лондону всё это было уже известно. За девять месяцев до бегства Голицына был разоблачен как советский агент сотрудник Ми 6 Джордж Блейк. После ареста он во всем признался, а после приговора всё рассказал допрашивавшим его в тюрьме сотрудникам контрразведки, так что его информация покрывала рассказанное Голицыным, разве что информация Голицына была многословнее и цветистее. Некоторые другие «открытия» Голицына оказались не столько цветистыми, сколько неточными.

Пребывание Голицына в Британии длилось четыре месяца и закончилось неожиданно. В редакции правой «Дейли телеграф» узнали из Вашингтона, что в Британии находится важный перебежчик из КГБ, и стали раскапывать настоящее имя Голицына. В конечном итоге тот разозлился из-за того, что стало известно его местопребывание, и сразу улетел в Вашингтон. Есть подозрения, что утечку организовали сами американцы, чтобы вернуть Голицына. И если это действительно сделали американцы (доказательств этому нет), то они должны были сразу пожалеть.

Как только он вернулся в свой потайной дом в пригороде Вашингтона, где жил под другой фамилией и на ежемесячном жаловании, он распалился ещё больше в своих обвинениях. Он стал утверждать, что все советские беглецы – это люди Кремля и их единственная цель – дискредитировать его и помешать его великой миссии в западном мире. Что касается мира американской политики и разведки, то Голицын дал ему неизмеримо мало по сравнению с тем, что он дал Лондону.

Свой сценарий, основанный на вере в проникновение КГБ во все сферы деятельности западного альянса без всяких доказательств, он продолжил применять в отношении Лондона. Пользуясь частыми поездками Вильсона в Москву во время нахождения в оппозиции, он стал утверждать, что Вильсон, возможно, завербован КГБ. Всё это были предположения. Чтобы получить серьезные обвинения против окружения Вильсона, нужно было подождать нового советского перебежчика, который появился на лондонской сцене в 1971 году.

Голицыну явно нужен был мощный покровитель для продвижения своих идей, и он нашел его в лице Джеймса Энглтона, тогдашнего главы контрразведывательного подразделения ЦРУ. Было бы оскорбительно для интеллекта и высокого профессионализма Энглтона считать, что Анатолий Голицын убедил его в вездесущности руки КГБ на Западе (то же касается и помощника Энглтона, полностью поддерживавшего его в этом вопросе, по имени Рэймонд Рокка).

Энглтон, наполовину американец по рождению, но полный по ассимиляции и лояльности, был одной из самых ярких и уважаемых личностей в ЦРУ. Он ещё в 1944 году возглавлял контрразведывательные операции в Италии, а тогда ему было 27 лет. Энглтону на момент появления Голицына было только 45 лет, но за прошедшие годы он пережил много разочарований, прежде чем этот догматик-крестоносец из Москвы появился на сцене.

Энглтон, как и все в западных спецслужбах, были потрясены бегством Бёрджеса и Маклина в 1951 году. Но, как вспоминают его коллеги, именно известие о том, что Ким Филби много лет был советским агентом, разрушило веру Энглтона в окружающий мир. Энглтон работал с Филби двадцать лет, прежде чем тот улетел в январе 1963 года в Москву. Они познакомились ещё в 1943 году в Лондоне, когда Энглтон был ещё молодым сотрудником спецслужбы, а Филби возглавлял иберийский отдел Ми 6.

Несколько лет Филби работал в Вашингтоне, они поддерживали тесную и постоянную связь и по службе, и лично. Похоже, что Энглтон был особенно расстроен известием о том, что это Филби помешал Волкову уйти на Запад в 1945 году (и подписал тому смертный приговор). Если уж человек такого уровня был агентом КГБ, то за кого же можно было поручиться? Энглтон уже был полон сомнений, когда в Вашингтоне приземлился этот советский пророк судьбы.

Голицыну удалось поднять панику в ЦРУ, когда он занялся поисками предателей в Вашингтоне, вспомнив о приезде в 1957 году в американскую столицу главы Второго главного управления КГБ. По его мнению, такой чин мог приехать только для встречи с агентом из ЦРУ (хотя для этого могли быть десятки других причин). Однако Энглтон начал искать собственного Филби в штаб-квартире ЦРУ. Поиски эти ничего не дали ни тогда, ни позже.

Он затеял возню и в другом вопросе и, как это ни странно, был родоначальником новой кампании – о советской политике дезинформации. Он отмечал, что его миссия – обратить внимание Запада не на борьбу разведок и контрразведок, а на главную стратегию Кремля в битве с Западом. Эти его мысли были изложены в его единственном труде. В нем он написал об упоре Кремля на «активные мероприятия», о чем будет сказано в одной из следующих глав. Делал он это, как всегда, без документальных подтверждений, точных дат и свидетельств из первых рук. Он был в плену убеждения, что с момента основания дезинформационного отдела «Д» во главе с полковником Агаянцем его веселая компания только и делала, что одерживала дезинформационные победы по всему земному шару.

По его «новой методологии» разрыв с Тито был показным с начала и до конца, то же самое – советско-китайский конфликт, а «пражская весна» являлась «контролируемой операцией (чехословацкого) партаппарата» (зачем тогда надо было устанавливать ещё и контроль со стороны армий Варшавского пакта?) И совсем уж черным фарсом кажется довод о том, будто движение «Солидарность» в Польше явилось ещё одним хитроумным трюком полковника Агаянца. Спасибо хоть советское вторжение в Афганистан он не подал как ещё одну дезинформационную акцию, хотя и здесь, похоже, он готов был сделать открытие.

«Синдром Голицына» нанес значительный ущерб в Британии во время дебатов по поводу окружения Вильсона, а также из-за раздоров вокруг сэра Роджера Холлиса и других кандидатов на место главного предателя. Но если британская разведка была разделена надвое, то американское ЦРУ разлетелось на многие куски. У десятков самых способных сотрудников карьера прекратилась или была подпорчена. Особенно это проявилось при поиске правды относительно роли Москвы в убийстве Кеннеди.

Двадцать пять лет спустя пророк представлял собой жалкое зрелище. Американцы увидели всю его паранойю во время поездок через океан дочери Сталина Светланы Аллилуевой. Когда она впервые приехала в Штаты, Голицын сообщил, что ей разрешили поездку, чтобы Голицын встретился с ней из чистого любопытства и тут же попал в лапы киллеров из КГБ. Когда же после нескольких лет пребывания на Западе она вернулась в Москву, то он не нашел сказать ничего другого, кроме как что Кремль отказался от его убийства. Голицын не изменил себе, когда она, уже в качестве Ланы Питерс, вернулась в Соединенные Штаты. Он сказал, что там снова решили его убить.

Чтобы быть последовательным, он и гласность Михаила Горбачева должен был считать «активным мероприятием». Сидя в изоляции в своем доме, он бомбардировал предостережениями Белый дом. Он держал пистолет при себе, как единственная личность на Западе, голос которой Кремль хотел бы заглушить. Если КГБ и хотело когда-нибудь убить его, то не после того ущерба, который он нанес западному разведывательному сообществу. После этого он скорее получил бы от КГБ не пулю, а орден.

ОТКРЫТЫЙ ИСТОЧНИК

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s