закладчик наркотиков

Участницей программы «Метеоры» в этом году стала картина режиссера Екатерины Селенкиной «Обходные пути» (2021). Мировая премьера картины состоялась на Венецианском кинофестивале, где Екатерина Селенкина получила приз за лучшую режиссуру среды молодых авторов.

Фильм снят в гибридном жанре, он сочетает фикшн и документальные наблюдения в технике реэнакмента (реконструкции). Перед нами юный кладмен Денис, распространяющий наркотики с помощью системы «закладок», то есть тайников, откуда покупатели могут забрать товар, купленный в даркнете. Мы поговорили с Катей о профессии кладмена, социальных стигмах, российской наркополитике, власти режиссера и о войне России с Украиной.

– Как и когда вам пришла идея фильма и почему именно даркнет стал предметом исследования?

– В году 2012-м или 2013-м меня эта тема заинтересовала, но я не думала о создании фильма, просто мое внимание привлек такой способ распространения наркотиков. А вот через несколько лет я подумала, что можно снять об этом фильм, году, наверное, в 2016-м, может и раньше. Затем было очень много сложностей на пути создания фильма, что растянуло время работы над ним. Сложности с финансированием – это само собой, но мы на него, если честно, не особо и рассчитывали. Сначала мы исходили только из своих ресурсов – и материальных, и человеческих. Это время с появления идеи до начала съемок позволило мне хорошенько над этой идеей поработать.

Начала я с исследования: изучала специальные каналы в телеграме, форумы в даркнете, где закладчицы и закладчики делятся между собой опытом, сидела на маркетах, продающих запрещенные в России вещества. В ходе исследования изменился мой взгляд на город, и я стала присматриваться к тем вещам, на которые до этого я не обращала внимания. Я поняла, что на зрителя можно произвести такой же эффект. С помощью темы даркнета и закладок настроить внимательный взгляд к ландшафту, а дальше уже работать с темами, которые меня больше интересуют в глобальном смысле.

Я эти темы могу обозначить как угнетение и давление со стороны властных структур и сопротивление в пределах городского ландшафта. Так у меня начало складываться представление о том, каким должен быть фильм, появилась идея о том, что будет некий герой, который потом исчезает, а мы уже начинаем всматриваться в город. Так зритель сам, всматриваясь в город, может увидеть порой незаметные вещи.

– Как бы вы описали ваше исследование, на что вы хотели обратить внимание?

– Изначально я хотела разобраться в том, как работает система, кто в ней работает, почему люди занимаются этим. Затем еще одной темой стал городской ландшафт российского города и то, как в нем проявляются власть и властные структуры. А еще то, какие у ландшафта и людей, его населяющих, есть способы сопротивления контролю.

Система закладок – это ответ на жесткую российскую наркополитику. Чем более строгие законы и сильнее стигматизация, тем больше негативных эффектов имеет наркопотребление, с одной стороны, и изощреннее способы обойти эти все запреты – с другой.

Одна из проблем внутри системы даркнета, на которую обращает внимание фильм, – проблема бедности. Бытует миф о том, что закладчики получают большие деньги, но это не так. И, конечно, люди к этому делу приходят не от хорошей жизни.

Еще одно наблюдение заключается в том, что среда системы даркнета очень анонимизирована, она неосязаема и виртуальна, большая часть работы происходит онлайн, без физических контактов. Но тот опыт, через который проходит закладчик или закладчица, – очень физический и тактильный.

В фильме это передается наложением виртуального и физического, в частности через сочетание пленки и цифры. В фильме можно заметить и другие эффекты системы контроля и запрета. Например, одиночный пикет – результат контроля за публичным высказыванием.

Екатерина Селенкина на съемках фильма
Екатерина Селенкина на съемках фильма

– Почему ландшафт в фильме московский?

– В первую очередь это было связано с финансами и другими ресурсами. Мы сами находились в Москве на тот момент, и команду было собрать проще из-за связей в городе.

Конечно, нельзя сказать, что Москва – такой же город, как и другие. Описанные проблемы гораздо драматичнее могут проявляться в других местах России, но фильм все же не просто о Москве. Это во многом выдуманное место. В фильме намеренно размывается и пространство, и время – чтобы подключиться к происходящему могли не только люди, принадлежащие к московскому ландшафту.

– Продолжая разговор о специальных приемах, расскажите о самой форме фильма, о главной технике, которой вы пользуетесь, – реэнакменте.

– Для меня очень острым является вопрос об авторстве в кино. Власть режиссерки или режиссера в репрезентации крайне проблематична. Я стремлюсь дать шанс реальности, случайности, другим людям вмешаться в процесс создания фильма. В данном случае мы сначала наблюдали ситуации на улицах города, а потом воспроизводили их для фильма.

– Расскажите о своем пути ко всем этим идеям, к формированию вашего метода и вообще представлений о кино.

– Я сначала училась в МШНК, а затем в Калифорнийском институте искусств – оба места на меня повлияли. Мое внимание к способу репрезентации, к политичности содержания и формы сформировало скорее то, что я читала. Критическая теория сформировала во мне внимание к социальным и политическим силам, влияющим на позицию, из которой создается фильм, и к тому, как его попадание в публичное поле влияет на мир.

Кадр из фильма
Кадр из фильма

– Вы считаете, что кино должно быть критическим?

– Меня интересует кино, которое расшатывает лодку, которое реализует контргегемонию. Или, во всяком случае, ответственно относится к тому, какой эффект оно производит. Меня интересует политика кино, но не в смысле назидательности или пропаганды. Я хотела привести пример с идеями Годара о политическом кино, но не буду занудствовать.

– Тогда я позанудствую. Когда я сказала «критическим», я имела в виду критику образца 11-го тезиса о Фейербахе Карла Маркса: «До сих пор философы различным способом пытались объяснить мир, но дело состоит в том, чтобы его изменить». Мне кажется, это коррелирует с «расшатыванием лодки»?

– Да-да, именно так. И эти перемены могут состоять даже, например, в отказе воспроизводить насилие, то есть даже в воображении мира без насилия.

– Давайте поговорим об изображении героя, кладмена. Как вы планировали его показать?

– Важно иметь в виду, что это не фильм про героя, мы не видим портрета личности, он практически отсутствует. У кладмена нет арки героя. Не совсем прозрачно то, почему он делает то, что делает, каков его путь – этого в фильме минимум. Потому что фильм про системы, а не про исследование личности. Поэтому сам герой в определенный момент просто исчезает, и мы не знаем, что с ним произошло. Это сделано для того, чтобы подчеркнуть, что его отдельная судьба не изменит системы – таких людей, как он, очень много. Поэтому и финал открыт.

Фильм избегает удовлетворения завершенностью, которая может что-то финально, раз и навсегда объяснить. Иначе мы бы могли себе сказать: если с ним все хорошо – значит, он молодец и вовремя одумался, если плохо – то потому что встал на скользкую дорожку. Но вопрос скорее в том, как нам как обществу изменить систему, создающую проблемы с наркотиками. При этом герой и не положительный, и не отрицательный. Он работает в приюте для собак, с одной стороны, а с другой – распространяет наркотики и даже в какой-то момент решается кого-то ударить.

– Кажется, что это как раз и формирует моральный облик героя – он не только наркотики распространяет, он еще и добрый человек.

– Да, но мы можем только догадываться о его мотивах. Эпизод с приютом для собак нужен для того, чтобы представить разные стороны жизни такого человека. Раз уж он распространяет наркотики и бьет кого-то по лицу, то стоит показать и другие стороны его жизни. Закладчики и закладчицы, с которыми я работала и общалась в процессе моего исследования, так же как и все, обладают как привлекательными, так и отталкивающими чертами.

– Фильм попал в широкий прокат. Вы стремились к этому?

– На этапе создания у нас никаких таких ожиданий не было. У нас не было ожиданий ни в отношении проката, ни в отношении фестивалей. Надежда на прокат появилась, когда появился Сергей Дешин с компанией Cineticle Films, который захотел стать дистрибьютором. Это стало первым шоком для меня – кто-то сам предложил прокат. А вторым шоком было собственно получение прокатного удостоверения в России, несмотря на то что Сергей, например, был уверен, что удостоверение мы получим.

В итоге нам сказали, что никаких нарушений законодательства в фильме нет, и мы даже шутили, что кино настолько скучное, что после первых минут просмотра его просто перестали воспринимать или уснули. Так или иначе, его пропустили, и без цензуры, а вот сейчас уже не знаю, возможно ли такое.

Взять тот же кадр с пикетчицей с плакатом, на котором нарисован флаг Украины и написано «Нет войне». В этом смысле хорошо, что фильм еще шел уже после начала войны. Уже в конце февраля – начале марта мне незнакомые люди присылали фотографии и сообщения из кинотеатров после того, как видели этот кадр с пикетчицей.

Кадр из фильма
Кадр из фильма

– А какой эффект того, что фильм побывал в прокате, как вы думаете?

– 24 февраля все очень изменилось. Когда фильм вышел в прокат, то, как его принимали люди не из профессиональных кругов, случайные зрители, обнадеживало. Обнадеживало то, что ненарративное кино смогло привлечь людей не из узко-профессионального круга, то, что можно было с таким широким кругом обсуждать политические темы, то, что нестандартная репрезентация России кому-то вообще оказалась нужна и интересна.

А потом началась война. И теперь, учитывая глобальную цензуру в стране, я не думаю, что что-то подобное будет возможно. Кроме того, сейчас, когда идет война, я потеряла ощущение, что в том, чтобы делать что-то реализующее такое медленное, неагрессивное сопротивление системе, есть смысл. Правительство ведет агрессивную военную и пропагандистскую деятельность, и это требует соответствующего ответа.

– Вы сейчас уже думаете о съемках, связанных с этим?

– У меня пока нет конкретной идеи, но я уже размышляю о теме связей между микро- и макросистемами насилия. То есть о связи, например, между домашним насилием и военным насилием – о связях патриархата и милитаризма. Смогу ли я что-то снять на эту тему или нет – я не знаю, но размышляю именно об этом. Девятого мая я была в Москве, и мы с подругой-операторкой снимали происходящее в городе. Я подумала, что этот жуткий момент нужно зафиксировать.

https://www.currenttime.tv